***
Шольц попросил письменно разъяснить схему оплаты рублями за газ... Прочитал, сказал, что все равно ничего не понял. Увидел, как Штирлиц идет по коридору, и попросил его разъяснить доступно. "А можно, я просто рукой покажу?", - сказал Штирлиц.

Исхудавший до безобразия волк лежал в кустах у тропинки и смотрел в сторону деревни.
Тропинка была пуста и замусорена еще прошлогодней листвой. Видно было, что нога человеческая по ней давно не ступала.
"Нет, так жить невозможно. Нужно застрелиться", - тоскливо подумал волк.
Но вместо этого собрался с последними силами и встал на дрожащих лапах.
Пошатываясь и спотыкаясь, он побрел в деревню.
У крайнего к лесу дома волк присел на завалинку, отдышался и поскреб когтями по оконному стеклу.
Занавеска отдернулась, за мутным немытым стеклом замаячило бледное и хмурое женское лицо, что-то спросило, слов сквозь двойные рамы было не разобрать.
- Дочку позови! - хрипло сказал волк.
Лицо пропало, внутри глухо и неразборчиво забубнили, потом скрипнула и чуть приоткрылась входная дверь:
- Чего притащился, серый?
Волк отвечать не стал, спросил сам:
- Ты к бабушке собираешься когда-нибудь вообще?
- Сдурел? Нельзя к бабушке!
Волк скрипнул зубами, тихонько выругался себе под нос.
- Чего сказал?
- Давай, говорю, ваши пирожки! Сам отнесу.
- Ну, погоди тогда...
Через минуту-другую дверь приоткрылась чуть пошире, на крыльцо со скрипом выехала корзинка, накрытая полотняной тряпицей.
- На, держи! Пирожки там, горшочек с маслом - не надорвись, болезный.
Дверь захлопнулась, загрохотал засов.
Волк брел по тропинке, сознание мутилось от запахов из корзинки.
"Может, сесть на пенек - съесть пирожок? - думал он, и сам же себя осаживал: - Нельзя! Терпи, не разменивайся на мелкий куш!..."
К лесной избушке он дотащился уже в сумерках. Постучал.
- Кто там?- удивленно спросил старческий голос.
Волк откашлялся, сглотнул слюну и сказал заученное:
- Это я, внучка ваша. Принесла вам пирожки и горшочек с маслом.
За дверью долго молчали. Потом сказали:
- Ну, дерни за веревочку...
- ...Дверка и откроется! - в радостном предвкушении пробормотал волк и дернул.
Сверху на него обрушился водопад вонючей едкой жидкости. Глаза защипало, перехватило дыхание.
- Что за...! - взвыл волк, скатываясь с крыльца.
- Дезинфекция, дурачок! - ехидно сказал старческий голос. - Только внутрь я тебя все равно не пущу, не положено. А если Красная Масочка чего передать велела - на крыльце оставь и проваливай!
Волк тупо посмотрел на размокшие пирожки, потряс в лапах хлюпающий горшочек и заплакал бессильными слезами.
Лес будто вымер. Вокруг никто даже не чирикал, не говоря уж о порычать в чаще.
Избушка на курьих ножках одиноко стояла ровно посреди поляны и, кажется, дремала.
– Избушка, избушка, – бубнил Иван, – встань к лесу задом, ко мне передом...
Сквозь три слоя марли и ваты звучало глухо и невнятно. Тогда Иван чуть сдвинул маску и громко покашлял, привлекая внимание.
Избушка встрепенулась и спросонок заметалась по поляне, кудахтая.
Из печной трубы вылетел филин и заорал на Ивана в мегафон...
Жил мудрец у самого синего моря. Один жил. Потому что мудрец.
Однажды во время омовения попала ему в руки маленькая рыбка.
– Как насчет желания? – спросил рыбку мудрец.
– В принципе, имеется, – ответила ему рыбка человеческим голосом. – Посади ты меня в кувшин, пока меня какая-нибудь рыбка побольше не съела.
– Не проблема, – сказал мудрец и посадил рыбку в кувшин. – Плавай себе с Богом!
Поплавала рыбка, поплавала... Подумала: "Дурачина я, простофиля!" – и стала кликать мудреца.
Пришел мудрец, заглянул в кувшин и спросил:

Всем хороши сказки Ханса Кристиана Андерсена! Кроме одного. Очень уж грустные.
Собственно, а чего вы хотите от человека, который всю жизнь протестовал, когда его звали детским сказочником, но на собственные похороны, как рассказывают, заранее заказал написать похоронный марш, подходящий для шага детишек, потому что рассчитывал. что они соберутся на это мероприятие огромными колоннами.
В общем, интересный был человек, своеобразный. Много чего можно рассказать про любимого нашего Ханса Кристиана, старшему поколению более известного под именем Ганса Христиана.
Тем более, что Буратино уже начал сомневаться: а ясень ли это? И листья какие-то странные, и этот голос в голове...
"...Существует мнение, – бубнил голос бесполезную информацию вместо тайн и секретов, – что под Иггдрасилем подразумевался тис или дуб. Или дерево вообще. А иногда дерево – это просто дерево..."
На рассвете поднялся ветер, листья зашумели.
"Дежавю какое-то...", – подумал Буратино, раскачиваясь, как деревяшка....
В лесу Буратино, как и заповедано, первым делом спросил у тополя.
Спросил вежливо: "Сестру мою не видал? Не пробегала тут?"
Но тополь просто забросал его осеннею листвой, не сказав ни слова. То ли не знал ответа, то ли просто был хамоват по природе.
Буратино разозлился. Пнул тополь и пошел к ясеню.Ясень был большой. Поэтому, когда он тоже не ответил на вопрос, пинать его Буратино поостерегся. "Не расслышал, может", – подумал Буратино и аккуратно подергал его за нижние ветви:
– Эй! Сестру, говорю, не видал мою?
Вместо ответа из кроны с шумом вывалился на веревке крепкий мужик свирепого вида и повис, качая головой.
– Понятно, – вздохнул Буратино.
Наскоро перебинтовав медведя, Колобок во весь дух помчался дальше по лесной тропинке. "Только бы не опоздать, только бы не опоздать!...", - колотилась единственная мысль у него в... эээ... колобке.
На этот раз он, к счастью, успел.
Выкатившись из-за поворота на полянку, Колобок что есть мочи заорал, отплевываясь сосновыми иголками и прочим мусором с тропинки:
– Стой!!! – зашелся кашлем, но продолжал кричать. – Остановись, не делай этого!!!
Колобок возвратился глубоко заполночь.
Старики не спали. Слушали, как он, изо всех сил стараясь быть тихим и незаметным, лязгает запорами калитки, скрипит гравием дорожки, карабкается, сопя и срываясь, на завалинку...
Когда он, шумно выдохнув, взгромоздился наконец на подоконник, бабушка чиркнула спичкой и подкрутила фитилёк. Лампа фыркнула, осветив застигнутого врасплох, растерянно хлопавшего глазками Колобка.
– Папа, почему ты мне никогда не говорил про неё? – влетевший в каморку Буратино был так взволнован, что даже не поздоровался.
– Про кого, сынок? – удивился Карло, не отрываясь от ремонта дряхлой шарманки.
– Почему ты не сказал, что у меня есть сестра? – отчеканил Буратино деревянным голосом.– Дзынь!!! – шарманка выстрелила стальной лентой пружины, по полу запрыгали, раскатившись, какие-то колесики, зубчатые пластины и винтики.
– Теперь уж точно не починить, – грустно сказал Карло.
– Новую тебе куплю, – раздраженно сказал Буратино.
– Теперь таких не достать, – еще печальнее сказал Карло. – Разве теперь такие умеют...
– Папа, не меняй тему!
Карло вздохнул, снял очки, протер их, опять надел, сдвинул на кончик носа и посмотрел поверх очков на Буратино.
– При жизни он был прекрасным рыболовом... – откашлявшись, начал Колобок, замолчал и толкнул зайца:
– Нет, не могу продолжать, слёзы душат. Говори ты, ты его лучше знал.
– ...И хорошим товарищем, – неуверенно дополнил заяц и посмотрел на дедушку.
– А я часто был несправедлив к покойному, – охотно подхватил дедушка.
Стало ясно, что он готов сказать длинную речь, чувствовался стаж. Но Колобок сказал, что этого достаточно, и объявил минуту молчания.
( а дальше?)

– Ох, девушки, боюсь, не получится у нас ничего, – сказала Афродита и поморщилась. – Туповатый он какой-то, вам не кажется?
– Самое то! – сказала Афина. – Зато простой и бесхитростный, значит, честный. С ним тебе втихаря от нас не сговориться.
– Вот именно! – сказала Гера. – От умных одни беды. Хочешь опять, как в прошлый раз, войнушку устроить?
– Ладно, ладно, – сказала Афродита. – Хорошо, попробуем еще разок. Послушай, пастушок...– Я не пастушок, – помотал головой красивый юноша.
– А чьи это тогда стада? – удивилась Афина и обвела рукой овец, возлежащих вокруг вперемежку со львами.

– Старуха, помети по амбарам, поскреби по сусекам – мальчики колобка испечь просят, – распорядился старик.
Старуха глянула на него с легкой укоризной и показала обе забинтованные культи.– Чем же я поскребу, ирод, когда ты сам все мне и оттяпал!
Старику стало немножко стыдно за свою оплошность, но извиняться он не стал. Так, пробурчал что-то невнятное и поскреб в затылке.
Идея была вообще не его, сам бы он сроду не додумался...
(о чём?)
Буквально все его предупреждали: "Иван Андреевич, эта картина у вас точно когда-нибудь со стены шмякнется! Неровен час - по голове".
И Гнедич предупреждал, с которым они жили на одной лестнице, и вся семья Олениных, у которых он обедал по воскресеньям, и Жуковский...
А он только улыбался и говорил, что все математически рассчитал, и картина пролетит мимо.
Это факт общеизвестный, о нем даже А.С. Пушкин писал в седьмом томе своего собрания сочинений в десяти томах.
Вот такой был Иван Андреевич хладнокровный и рассудительный. Оттого и басни у него все нравоучительные, с моралью.
Например, "Квартет". Назидательная и, по сути, очень печальная история о том, как критик Соловей на корню загубил карьеру начинающей четверке музыкантов.
Страшно сказать, что было бы, попадись такой Соловей вместо доброжелательного Брайана Эпстайна квартету "The Beatles". Даже думать об этом не хочется.
Гораздо приятнее подумать о том...Три девицы под окном разговаривали громко. Даже чересчур громко для такого позднего вечера. Нарочито громко. И развязно!
Разговаривали они будто между собой, но с явным расчетом на чужие уши.
– Кабы я была царица… – завела уже по третьему кругу первая девица.
Царь не выдержал. Бросил перо на стол, распахнул окно, высунулся наружу и закричал:
– А ну-ка, тише там!— Ничего, — говорил он, — ино еще побредем тогда!
Так они и коротали время в дороге за шутками и прибаутками .
Зайца они встретили на поляне. Заяц косил. В обоих смыслах.
(дальше)
– Избушка! – весело закричал Иван, радуясь хоть какому-то жилью и от волнения путая слова:
– Встань перед мной, как лист перед травой!
Избушка искоса глянула на него подслеповатым окошком, фыркнула трубой и снова уставилась на лес.
– А поворотись-ка ко мне передом, а к лесу – задом! – вспомнил правильную команду Иван.
– Не ори так, – шепотом сказал избушка. – Нельзя к лесу задом!
Иван обошел избушку посолонь, встал перед ней, сам задом к лесу, подбоченился и требовательно спросил:
– Это почему же?
– Страшно, потому что, – тоненьким голоском пропищала, объясняя, избушка и добавила баритоном: – В лесу всякие бывают!
(дальше)
Первым, кого встретил Колобок, удрав через окно, был вовсе даже не Заяц.
Едва успев выкатиться за ворота, наш беглец с ходу наткнулся на дедушку.
Знакомы они не были, встретились лицом к лицу впервые. Пока бабушка Колобка месила, стряпала и студила, дедушка шатался по деревне, стараясь унять бурчание в животе запахами из чужих сусеков.
Но оба как-то сразу поняли шестым чувством друг про друга, кто есть кто.
Дед, бросив клюку, присел на полусогнутых и растопырил руки как можно шире.
Колобок молча попробовал обойти деда обманным финтом. Зыркнул глазками налево, а сам метнулся вправо. Не вышло.
– Даже и не пытайся, – сказал дед. – Меня сам Яшин хвалил, когда я еще дитём на "Кожаном мяче" за наш район на воротах стоял.
Колобок попробовал соврать– Отстань! Пусто в сусеках, вчера последнее выскребла, – сказала жадная старуха.
Но старик продолжал клянчить. Зудел и зудел, как комар, тоненьким с голодухи голосом, просительно моргал слезящимися глазками. Льстиво клялся старухе в любви, называл любушкой и обещал новое корыто. Старуха молча и злобно гремела пустыми горшками и ухватами.
На лавке в сенях шумно завозился солдат, попросившийся с вечера переночевать.
– Я, конечно, извиняюсь, что вмешиваюсь в семейное, – покашляв, сказал он. – Я старый солдат и не знаю слов любви. Зато я знаю сто удивительных рецептов с помощью топора.
– Суп, что ли? – поджала сухие губы старуха. – Знаем, сталкивались уже. Не обдуришь!
– Отчего же только суп? – удивился солдат. – Топор универсален. Можно и первое, и второе, и третье. Даже компот.
– А колобок? – встрепенулся старик и заныл. – Колобок хочу.